Но порвались на скрипке струны,

и со стоном умолкла скрипка.

Лишь трава шелестит угрюмо,

да скрипит на ветру калитка.

Золотая, как солнце, песня

прервалась в нестерпимой боли;

омрачилось тенями небо,

замирая, склонилось поле.

Я пройду в

онемевшем мире, тишиною до края полном, в золотом полевом разливе, по бегущим

пшеничным волнам. И до старой дойду калитки, и смычок окуну я снова в кровь

израненой насмерть скрипки, и польются над лесом стоны. И польется в

предсмертной муке возрожденная песня-птица; будут таять над полем звуки, будет

свет из-под струн струиться. И опять станет небо прежним, как дыханье живого лета;

как подснежник, бездонно-нежным, бирюзовым, пустым и светлым...