В больничной палате под Новый год мы остались вдвоем с Новожиловым Владимиром Павловичем. Остальные всеми правдами и неправдами сумели выписаться на праздник. За окном наводило тоску серое небо. Снег лежал на шеренге стриженных но-городскому тополей. Озябшие воробьи грелись на четырех круглых крышках подземной камеры тепловых сетей, точно на огромных чугунных сковородах. Со слов Палыча я знал, что живет он в Сортавала, работает на швейной фабрике слесарем. Он был высок, худощав, рыжие волосы вились, а усы он частенько расчесывал гребешком, делая это с каким-то достоинством. В больницу Палыч угодил «некстати» и был расстроен – жена об этом не знала.

- Места она себе не находит,-пояснял он,- чем дольше с женой живешь, тем больше жалеешь.

Лишь после телефонного разговора с ней повеселел, шутил.

- Что, тяжело в больнице? До 70 всем тяжело, а потом полегчает.

Вечером у него поднялась температура. Он лежал в постели, а я читал книгу о партизанах. Случайно спросил, можно ли было сбить из противотанкового ружья самолет-разведчик «раму»? Оказалось, что он однажды пытался это сделать, но отдача сильная. На ногах не устоял и плечо с неделю болело.

-Да и где там было удержаться на ногах,-грустно добавил он,- если весил меньше шестидясяти. Мы тогда наступали. Кухня не всегда и розыскать могла. А в «раму» я стрельнул после того как земляка моего, Саньку, «тигр» задавил. Три раза он в него целил...Да разве возьмешь « тигра» в лоб из ружья? Эх, Санька, Сенька, дружок милый.. Тебе бы, как старшина учил в таких случаях, затаиться, пропустиь его и вслед стрелять.А ты, конечно, растерялся по молодости. Да что теперь об этом... Он махнул рукой и надолго замолчал.

-После войны съездил я к Санькиной матушке. Поздно вечером вернулась она с колхозного поля, -у меня серце защемило: в фуфайке штопанной, лаптях, от усталости пошатывает. Встетила настороженно. Так и так, говорю, вместе воевали. С «тигром» он схватился один на один. Умер без мук. Зашли в избу. Большая комната, русская печь посередине, кухня. А мать показывает фотографию на стене в рамочке: Санька с двумя братьями снят. У всех волосы светлые, носы курносые, улыбки до ушей. До чего похожи! Спрашивает шепотом:» Узнаешь ли?» и пристально так в глаза смотрит. Узнал я его, как не узнать? Заплакала, стала меня обнимать, родненьким называет.

Он встал, подошел к столу, налил из графина стакан воды, выпил и медленно побрел к койке.

-А через несколько дней , после Санькиной гибели и самого ранило. Из госпиталя домой вернулся с палочкой в руке. Дело так было. Пошли мы со старшиной в деревню за харчами. Саршина мужик суровый, неразговорчивый. Зашли в домик на окраине. Вижу: старушка за столом, миска с похлебкой перед ней. Здравия ей желаю и приятного аппетита, а старшина мне сквозь зубы: » Мертвая она». Тут и я заметил, что сидит бабушка привалившись на бок, ложка на полу.. Снаряд под окном рванул, ее осколком и... Вдруг слышим –танки грохочут на улице. Оказалось, немецкие. Мы скорей на чердак. Под кучей хлама затаились, не дышим. Сквозь щели между досками вижу: два танка остановились возле дома. Немцы сразу по избам шнырять, Тут я вспомнил, что две противотанковые гранаты у меня есть. Вот и мое времечко настало. Ломанулся с чердака вниз. В дверь проскользнул ужом. Кусты росли возле дома, трава некошеная. Дополз до плетня и под каждый танк по гранате. А старшина уже с чердака из автомата угощает. В перестрелке в ногу тогда меня и зацепило. В госпитале узнал, что к ордену представлен. Да только орден тот до сих пор меня ищет. Жена настаивает, чтобы я к военкому обратился: может архивы сохранились. А неловко людей от дела отрывать. Достаточно у меня юбилейных медалей. Владимир Павлович присел на кровати, взглянул на часы: « Ну что, брат, с Новым годом!» Били Кремлевские Куранты. Наступал 1982 год.

)